Мамина школа

Воин Евгений Родионов и его мать Любовь Васильевна Родионова

(Текст составлен по материалам более десятка Интернет-сайтов. Причем, что интересно на некоторых из них перепутано имя матери Жени: вместо Любовь стоит — Людмила!)

……………………

I

По воспоминаниям матери, Евгений рос крепким, очень тихим ребенком. В четыре с половиной или в пять лет она обнаружила, что при всей тихости и незаметности ее сын обладает достаточно твердым характером. Учился хорошо. Лет в одиннадцать или двенадцать он вернулся с летних каникул с крестиком на шее. Мать удивилась, спросила: «Женя, что это?» Он сказал: «Это крестик. Я ходил с бабушкой в церковь перед школой, так что причастился, исповедался, и это мне дали». На предложение матери снять крестик, чтобы не быть высмеянным одноклассниками, Евгений ничего не сказал, но крестика не снял. Ездил на службы в Подольский храм. Всегда носил на себе христианский пояс. В нём и в армию поехал Он закончил девять классов и успел получить до армии две профессии — мебельщика и шофера.

25 июня 1995 г. Евгений в последний раз ушел из дома; его взяли в армию. Идти в армию не хотелось, но долг — это все. И он, и его ребята из компании, все прекрасно понимали, что есть вещи, которые хочешь, не хочешь, а делать надо. Ни о каком увиливании от армии никогда вопрос не стоял. Служить он попал в пограничные войска, чем очень гордился. Три месяца «учебки», три месяца спецподготовки, а потом всех из этой воинской части отправляли в «горячие точки»: в Таджикистан, в Дагестан, Ингушетию. В части, где он служил, было четыреста человек, триста написали рапорты, что они согласны поехать в горячие точки. Евгений был среди них. 13 января 1996 г. Евгений улетел в командировку в зону военных действий.

Застава, на которой Евгений прослужил месяц, стояла на единственной в горах дороге, по которой боевики провозили оружие, боеприпасы, пленных. Это был ответственный участок. Контрольно-регистрационный пункт — будка без света, без связи, без какой-либо огневой поддержки, где как раз Евгений и попал в плен 13 февраля 1996 г. с тремя товарищами по оружию, — находился метрах в двухстах от заставы.

В плену он провел три с половиной месяца. Он ждал и надеялся, что его не оставят, его просто не могут оставить, что его освободят и что все это кончится, только он оказался никому не нужен. Плен испокон веков считался самым страшным, что может случиться с человеком. Плен — это неволя, это издевательства. Жизнь показала, что чеченский плен — это самое страшное, самое нечеловеческое, изуверское, что вообще может быть на свете.

Три с половиной месяца плена, унижений, издевательств, побоев, которые он мог прекратить в любой день. Каждый день ему говорили: «Ты можешь жить. Для этого тебе надо снять крестик, принять нашу веру, стать нашим братом, и все. И все эти кошмары сразу закончатся». В неполные девятнадцать лет, когда рядом нет родных, нет офицеров, нет наставников, надо было сделать выбор. Он прекрасно понимал, что значит стать "братом" чеченского боевика. Это значит взять оружие в руки и воевать против своих, против таких же мальчишек, как он сам.

За отказ перейти в ислам ему, живому, отпилили голову пилой.

У него на могиле стоит огромный двухметровый крест, горит лампада. Крест поставлен на доброте людской: люди собрали деньги, поставили этот крест, лампадку.

……………………..

II

Хождения по кругам ада на земле для Любови Васильевны начались с получения телеграммы о том, что сын самовольно оставил военную часть…

Почувствовав беду, мать решила ехать к последнему месту службы сына — на чечено-ингушскую границу: «Я посмотрела на карте эту Чечню и подумала: я всю ее, как говорится, руками переберу и найду сына. Живого, изувеченного, мертвого — любого…»

Там она узнала, что ее сын не дезертир, а в плену. В самом начале поисков матери Евгения Родионова повстречалась Любовь Герасимовна Мелихова, мать другого военнопленного. Она дала Любови Васильевне важный, почти пророческий совет: «Твой сын, кроме тебя, никому не нужен. Ты обойдёшь всю Чечню, всех их бандитских командиров. Но никогда перед ними не рви на себе волосы, не валяйся в пыли. Веди себя достойно. Они уважают только силу, а слабых презирают». Так и старалась она поступать в дальнейшем, насколько хватало сил. Так всё и вышло. Поиски сына привели мать в станицу Асиновскую. С теплотой вспоминает она местного настоятеля — отца Василия. Он с общиной принял её, накормил, предложил пожить при храме, осмотреться — новичку в Чечне опасно.

Как ей и предсказывали, мать Евгения обошла всю Чечню. Семнадцать переговоров было у Любови Васильевны с чеченскими бандитами об условиях выдачи тел сына и его товарищей. Она была у Масхадова, у Гелаева, у Хоттаба. Именно у Хоттаба удалось сделать фотографию на «полароиде», где в кадре она оказалась вместе с ним; хотя обычно «они» с женщинами не фотографируются. В дальнейшем эта фотография была своеобразным пропуском при переходе на территорию другого отряда. Молилась Богу своими словами и жива оставалась чудом. Помнит, как ходила к Шамилю Басаеву с отцом одного контрактника. Басаев на людях и перед телекамерами держался этаким «добрым» героем, а как вышли из аула — их под горой догнал отряд брата Басаева — Ширвани Басаева. Этот Ширвани, свалив её, избил ногами и прикладом так, что когда доползла до своих, — три дня лежала в палатке на животе, ходить не могла. Отца того контрактника увидела потом в Ростове-на-Дону — среди неопознанных трупов…

В одном из высокогорных лагерей в Шатойском районе условия содержания пленных были изощрённо жестокими. Из 150 человек пленных в живых осталось 55. Солдаты российской армии Клочков и Лимонов изменили вере, стали мусульманами. Их поставили сначала охранять пленных — охраняли, затем велели добивать раненых — добивали. А потом произошло самое страшное. Когда до этого лагеря добралась группа матерей, к ним выпустили пленных. И Лимонов, окруженный чеченскими и иностранными камерами, сказал своей матери Любе (её звали, как и мать Евгения): «У меня нет матери, у меня есть только Аллах. Я не Костя, я — Казбек». Его мать осела на землю и на глазах пожелтела и засохла, как сломанная ветка. Истерики не было, она тихо сгорела, еле слышно произнеся: «Лучше бы ты умер». Вспоминая увиденное, Любовь Васильевна всякий раз благодарит своего сына за то, что он не предал её, не предал своей веры…

Хайхороев просил за тела четырех казненных пограничников сорок миллионов неденоминированных рублей. Надо было платить за всех, иначе не отдавали никого. Таких денег у матери не было. Но в Ханкале её нашел очередной посредник: «Давай, сколько у тебя есть. Я покажу, где их зарыли».

Когда Любови Васильевне указали, где лежит тело сына, она, по свидетельству майора Антона Маньшина, пошла по минному полю, и никто не смог ее остановить. Пытавшийся удержать ее капитан ФСБ через десять шагов подорвался (ему отсекло пятку правой ноги). Из рассказа Антона Леонидовича: «Ее будто ангелы несли». Позже, когда саперы пошли по ее следам, то прямо в следах сняли 8 мин, а всего — 16. Восемь раз она могла подорваться, но этого не случилось. Промысел Божий, явленный столь очевидно, хранил мать солдата, отдавшего жизнь за Христа, возлюбившего Господа до смерти Крестной.

В указанном посредником месте мать вместе с помогавшими ей российскими военнослужащими нашла присыпанную воронку. В ней три тела. Два солдата обезглавлены. И на одном из них сияет, как золотой, простенький крестик её сына. Позже она отметила, что из множества виденных ею трупов в Чечне и Ростове на опознании крестов не было. Видимо, чеченцы их срывали. Голова, вернее, череп, одного из солдат был найден вблизи воронки, а тело её сына, с крестом на груди, по которому опознали погибших с ним солдат, так и оставалось обезглавленным.

Но на этом хождения по чеченскому аду не закончились. Пока перевозила тело сына в Ростов, он снился ей, всё просил: «Мама, помоги!». И мать солдата вновь решила идти в Чечню, чтобы не оставлять там голову Евгения. Любовь Васильевна пришла в Ачхой-Мартан, нашла того чеченца-посредника и сказала ему: «Деньги ты у меня взял, а сына мне из морга без головы не отдают — не могут опознать». Тот ей поверил и указал место, а затем сам принес голову. Наверное, тоже участвовал в казни. За время пребывания в Чечне она пересмотрела немало голов и даже черепов, и всякий раз не было сомнения — не он. Сейчас точно знала: он — Евгений. Уложив голову в сумку, выбиралась из Чечни. В Ростов возвращалась поездом. В вагоне к ней пристала проводница: «Что вы там везете? Такой запах». Показала. «Это мой сын». Проводница закричала: «Сумасшедшая», привела врача. Мать ответила: «Я-то нормальная…».

Далее начались мытарства, связанные с отправкой тела Евгения на родину. Денег не было ни копейки. Квартира, в которой они жили с сыном, заложена, вырученные деньги пошли на оплату «чеченских услуг». Пограничники почему-то посчитали, что не их забота заниматься отправкой и похоронами солдата. Пришлось давать телеграмму в Москву руководителю погранвойск. Пришел ответ с обещанием помочь. Потом… Помог матери встреченный в госпитале генерал Персеянинов. Узнав обо всём, он изумился и организовал отправку тела её сына домой.

Друзья Евгения помогли в организации похорон на местном кладбище. Местный батюшка совершил отпевание. На пятый день после похорон сын приснился матери радостным и сияющим. В этот день, пролежав долгое время на могиле сына, скончался от инсульта его отец Александр. Похоронила и его.

Как встретили дома женщину, в душе которой до сих пор не закончилась война? Хотя все знали, куда и зачем она поехала, на работе её сократили. В сданной квартире обживались новые жильцы, выкупившие квадратные метры. Все деньги пошли на уплату чеченцам за тело Евгения…

При помощи русских патриотических организаций всем миром удалось собрать средства, которых хватило на то, чтобы выкупить для матери русского воина заложенную за тело сына квартиру и поставить на могиле Евгения крест. К месту захоронения русского воина в село Сатино (под Подольском) приезжают люди со всех концов страны.

Братья-боевики Хайхороевы, которые казнили Евгения Родионова и его сослуживцев, впоследствии были уничтожены федералами в ходе контртеррористической операции.

После похорон сына Любовь Васильевна стала матерью для многих сотен других солдат, несущих службу в Чечне. За эти годы она совершила 35 поездок на передовую, на самые дальние заставы и отвезла за это время свыше 800 килограммов подарков, собранных прихожанами различных православных храмов России для воинов, несущих нелегкую службу в Чечне. Среди подарков, которые она отвезла солдатам: печенье, тушенка, сгущенка, тельняшки, носки, варежки, мыло, зубные щетки и многое другое. Для самых лучших солдат— командирские часы (более 1200 таких часов). Одних только нательных крестиков она раздала более 8 тысяч. Все в Чечне её знают, но никто не называет по имени-отчеству, для всех она «мама» или «мама Жени Родионова».

Любовь Васильевна награждена Святейшим Патриархом Алексием II орденом Русской Православной Церкви, удостоена еще 14 наград, полученных в Чечне, на войне. Одна из них — «За веру и верность!»

……………………….

III

Из письма Л.В.Родионовой протоиерею Димитрию Смирнову

Вот и еще одна поездка позади. 26-я по счету. Много это или мало? Каждая поездка необычная, запоминающаяся событиями, встречами с людьми. Эта — одна из самых ярких. Она не совсем удачно складывалась с самого начала. Дату вылета перенесли с 20 на 25. Приехав в аэропорт «Чкаловский» с грузом, выяснили, что меня забыли включить в полетный лист. Спасибо экипажу самолета, с которым не один раз летала.

Прилетели в Моздок. Встретили меня ребята из Моздокского полка, привезли к себе. На территории части бросается в глаза не только чистота и порядок, но и беленькая, вся какая-то светлая часовенка. Захожу туда и сразу вижу фотографию Жени рядом с иконой Божией Матери. Словно сама Покровительница взяла его под свою защиту. Мне показали журнал: большой список солдат и офицеров, посетивших часовню, где совсем недавно совершена молитва в память Жени…

Дальше полковник Попов отправил меня вместе с майором Олегом Крутовым во Владикавказ. Приняли хорошо, устроили на ночлег, а утром, перенеся груз на УАЗ из Назранского полка, который занимается сопровождением колонн, я уехала в Самашки. Водитель, он же сопровождающий, оказался молодым парнем из села с русским названием Кардышево. Там когда-то жили почти одни русские, сегодня нет ни одного. Кто-то выехал, чья-то судьба неизвестна. Так село стало ингушским и чеченским пополам. Звали его Татархан Беков, у него трое детей, старшему 4 года, самому младшему — 1,5, и между ними еще один. По дороге разговорились, он — о себе, а я рассказала ему о Жене, о том, что хочу поехать в Бамут, на место его гибели и хоть как-то обозначить это место. Горные реки меняют русло, и каждый год я с трудом нахожу его. Уговаривала его за плату довезти меня туда. Это всего 40 км. Но он отказался, сказал, что рисковать не будет, в Бамуте очень опасно, а у него семья. По приезде на место выяснилось, что бригаду перебросили на другое место, т. е. на границу. Татархан помог мне выгрузить все мои мешки и коробки, особенно сумку с 450 часами. Она ужасно тяжелая и ребята помогли ему, потрясли, чтобы спина, сорванная при подъеме сумки, встала на место. Затем расстались, он уехал ночевать домой, обещая вернуться утром, к 10 часам, т. к. раньше из Бамута я не вернусь. И договорились, что он будет ждать меня сколько бы ни пришлось, т. к. он выделен был в мое распоряжение, чтобы, выполнив задачу, снова привезти меня во Владикавказ, в бригаду. Он уехал. А у меня начались такие неожиданные и радостные встречи с людьми, ранее знакомыми по Грозному, Ведено, Шали, и Бамуту.

Замполит Женя очень радостно встретил, сам вызвался сопроводить в Бамут. Все солдаты очень обрадовались, что про них вспомнили, к празднику привезли подарки. А собраны они с помощью матушки Марии из г. Раменского, прихожан московского храма свт. Николая в Пыжах и особенно моего самого верного соратника Виктора, которого я никогда не видела, но который в течение всех этих лет помогает, диакона Владимира из храма Благовещения в Петровском парке и прихожан этого храма, Клавдии Игоревны и ее сына Кости, моих верных друзей из организации «ВДВ — боевое братство» — Кости Ахапкина, Игоря Исакова и Саши Мокеева, отца Алексия Аверьянова, настоятеля храма иконы «Взыскание погибших», владыки Арсения Истринского, о. Владислава, настоятеля храма Благовещения в Павловой Слободе, а также Светланы Михайловны и других прихожан этого храма, о. Владимира Чувикина из московской Николо-Перервинской обители, о. Георгия из Наро-Фоминска, моих молодых помощников Саши, Максима, а также Сергея Владимировича, Валерия Ефимовича и Алексея Ивановича из Клина, Евгении Андреевны из Марфо-Мариинской обители и ее близких, а особенно Соломонова Леонида Алексеевича и фирмы «Арктур» и многих, многих других людей, имен которых я не знаю, но сердечно благодарю их. Носочки, самый материнский подарок, часы с надписью «Храни Вас Бог» и «Защитнику Отечества», книги, кассеты, гитары, сигареты, конфеты и многое, многое другое, а также книги о Жене и иконки. Они были изготовлены на Украине о. Георгием Хановым, а оплачено все было «ВДВ — боевое братство».

Представьте себе картину — только переехали на новое место дислокации, все разрыто, нет ни тропинок, ни света, ни печек. Вот так это вначале бывает. Это потом солдатским трудом все будет приведено в порядок, будут туалеты, свет, даже бордюрчики. Им там жить, и не один месяц. Свое жилье они украсят рисунками из детского сада пос. Курилова, в минуты досуга будут петь песни под гитары, подаренные шестью школами Подмосковья, все наденут новые носочки и обязательно вспомнят при этом своих мам и близких. И потеплеет у них на душе…

А дальше началась перегрузка, и в составе колонны мы уехали в Ачхой-Мартан, а затем — в Бамут.

Бамут… Где бы я не была, — в самолете или на БТРе, ночью и днем, сердце тревожно и больно выстукивает одно — Бамут, Бамут…

С разведчиками и помощником коменданта Бамута Полежаевым А. Е. собрались пораньше утром 27 марта пойти на то место, где Женя и его друзья Андрей, Игорь и Саша приняли свой смертный час. Приняли, глядя смерти в глаза, не встали на колени перед палачами, не каялись, не просили пощады… Навеки остались верны солдатскому долгу, присяге и вере православной.

Но как-то все с утра не складывалось. То инженерная разведка не вернулась, то собаки не готовы, то еще какие-то помехи. В душе начала уже нервничать. А пока общалась с ребятами, поздравила их с днем внутренних войск МВД России, дарила подарки, слушали песню о Жене, написанную Евгением Бунтовым из Екатеринбурга. Я заметила, что у них к Жене особенное, очень теплое и трепетное отношение. Оформили уголок. У них тоже недавно погиб парень, они у дороги, где он подорвался, поставили крест.

По их взглядам показалось, что они что-то скрывают. Я заволновалась. Да и время бежало. Наконец все решилось, и мы пошли.

Ровно в половине первого 27 марта мы пришли на место гибели Жени. Я была просто поражена — там стоял большой металлический крест. Мне рассказали, что поставил его Угринов Сергей Сергеевич. Низкий ему поклон. Удивительный парень Даниил привез из Екатеринбурга большой медный крест, мы закрепили его на простреленном, изрешеченном дереве. Под большим крестом посадили цветы, зажгли свечи, прочли молитву.

Ребята бережно положили сигареты. Поделились с братишками… На душе было как-то грустно и светло. От того, что я не одна у этого трагического дерева, что рядом сильные, добрые плечи сыновей. Поддержат, не дадут упасть…

Затем пошли обратно. Вдруг прямо на нас выскочила косуля. Красивая, стремительная… И не помешал бы добавок мяса к солдатскому столу, но ребята удержались. Не стали при мне на месте убийства Жени совершать еще одно убийство…

У меня навсегда останется в памяти, как мы стоим, и один из разведчиков зеленой краской рисует на кресте четыре полоски. Их было четверо… И крест стал немного походить на пограничный столбик, на тот, что проходит не только по территории, а и по границе души каждого из нас…

Зашли в подвал, где держали в плену ребят. Нашли много нового — три схрона, которые наверняка соединяются под землей…

Бывая в Бамуте, я все замечаю. Год назад на кладбище было три шеста шахида, сейчас — 17. Значит, еще 14 убийц нашли свой конец в земле. Глава администрации Абдул-Валид, бывший директор школы, уверяет, что по ночам хоронят стариков и старушек. Значит, шесты ставят старушкам?! И где он был, директор школы, когда 10 лет дети не в школу ходили, а учились стрелять, ставить растяжки и мины?..

В этот день в Бамуте был сход. 700 человек собралось. Почти одни женщины. О чем говорили они, какие еще ставили условия — не знаю. Хотелось посмотреть им в глаза. Не пустили. Говорят, надо как-то строить мирные отношения. На чем строить? На крови? До сих пор в Бамуте обстановка очень непростая, а какие условия и требования у схода к военным сейчас? Год назад они потребовали комендатуру перенести или убрать совсем. Только тогда обещали вернуться в село.

Комендатура переехала аж в самые горы. Но до сих пор в селе, где было 6000 жителей, не живет ни один человек.

На этом селе лежит печать проклятия. За безвинно пролитую кровь наших солдат, а раньше — казаков. И не будет им счастья…

Уезжать от ребят не хотелось. Но надо было. Анатолий Полежаев и Даниил проводили нас с замполитом Женей до самого ФП «Кавказ». Тепло попрощались. Но… тут увидели, как к нам бегут разведчики, обнимают меня и поздравляют с днем рождения. Я говорю им: Что вы, у меня в январе день рождения. Нет, говорят, отныне у тебя, мать, второй день рождения — 27 марта, в день ВВ. И рассказали, что на родине Зязикова, президента Ингушетии, у села Барсуки, где ранее было несколько подрывов, в половине первого была расстреляна в упор машина Татархана, т. е. моя.

Ехал в ней вместо меня прапорщик Акиф Мурадов, разведчик, у него осталось двое детей. Ему было 48 лет. У него что-то случилось с глазами и Татархан Беков повез его в госпиталь. Они были изрешечены пулями.

Оба они погибли, а от меня в который раз Господь отвел смерть. Сколько раз за эти годы могла я погибнуть — знает только Спаситель. Были обстрелы вертолета, уцелела от мин и растяжек, от пуль и побоев, от горя и отчаяния… Кто-то скажет — совпадение. Я знаю — меня хранит Господь Жениными молитвами. Значит, не все я еще сделала на этой земле…

Вечером до самой темноты каждому в руки раздаем солдатам подарки, говорим, что за них молятся, их помнят и любят.

Последняя ночь была, как и все предыдущие, нелегкой. При свече поужинали, медсестры умудрились как-то напечь блинов, все из сумок — на стол и по пять капель за день ВВ. И за мой новый день рождения, за терпение и мужество наших солдат, за их верность и любовь, за их надежду, что все равно все изменится. Что политика станет разумной. Что президент, наконец, найдет в себе силы принять твердое политическое решение по Чечне. Что не придется через два года вновь входить туда (а сейчас мы просто уходим), чтобы воевать уже с новым чеченским режимом.

От поездки осталась горечь, потому что уходим позорно, в очередной раз опуская армию ниже плинтуса… Что жизни солдат и офицеров ничего не стоят. Ни денег, ни наград, ни даже благодарности.

Сама до конца только сейчас поняла, что значит родиться во второй раз… Сердце не вынесло всего этого — уезжала совсем никакая.

Очень жаль, что ни комбриг Протос, ни замполит Азаряев не нашли возможности своим транспортом (в составе бригады несколько полков) помочь мне добраться до аэропорта. С трудом я добралась на такси, затем купила билет на самолет — и улетела. Обижаться на них глупо — подарки возила я не им. А ради солдат я готова полететь в очередной раз, и надеюсь не последний, чтобы побыть с ними, просто поговорить, послушать, как молодой разведчик поет под подаренную ему гитару свою песню «Не плачьте, мамы», как тепло и ласково они говорят — спасибо Вам! Спасибо всем! Мы выстоим! Своими молодыми жизнями мы защитим вас — женщин, стариков, детей и даже тех, кто в казино и ночных клубах прожигают жизни, кто под подолом у матерей со справками из «дурки» — и их тоже. Мы — солдаты России, любите нас, помните нас! Не будет нас — не будет России!

Последнее редактирование - 16.05.2007

Количество просмотров страницы - 1718